Мистические Истории

Пациент №18

Мистическая история о пациенте №18

– … ладно, давай быстрей! Я во дворе жду.

Олька опять опаздывала. Как всегда. Блин.

Я уселся на лавочку и принялся листать ленту в телефоне.

– Паренек, у тебя сигаретки не будет? – слева от меня послышался высокий скрипучий голос.

– Не курю, – я машинально ответил, даже не обернувшись.

– Я глухой, ничего не слышу, говори так, что бы я видел!

Я, немного удивившись, оторвался от телефона и повернулся.

Чуть в стороне от меня стоял ссохшийся старичок, в грязной бейсболке с аббревиатурой местного университета. На нем была серая рубашка, размера этак на два больше, чем требовалось, заправленная в спортивные штаны, времен олимпиады в Москве. На ногах стоптанные домашние тапочки, тоже далеко не первой свежести.

– Я не ку-рю, – почти по слогам повторил я, что бы старичок понял и отвязался. Хотя, скорее всего сейчас он мелочь стрелять начнет.

– Эх… Спортсмен что ли?

Я снова уткнулся в телефон и буркнул:

– Да, спортсмен.

– Я глухой, ничего не слышу, говори так, что бы я видел!

Я начал потихоньку закипать:

– Дед, отвали, а. Нет у меня сигарет, и мелочи нет.

– А на кой мне твоя мелочь? Ну ка… двинься.

И он бесцеремонно начал тулить свой зад на скамейку возле меня. В нос тут же ударил запах пота и давно не стираных вещей. Да что б тебя…

Я недовольно подвинулся, продолжая листать ленту новостей и размышляя: а не подняться ли мне к Ольке? Хотя нет. Там ее мать дома. Тот еще вынос мозга. Уж лучше дед вонючий, чем она.

– А что ты там читаешь? – дедок вытянул шею пытаясь увидеть, что у меня в телефоне.

– Новости.

– Я глухой, ничего не слышу, говори так, что бы я видел!

Агххх… ну Олька, ну держись!

Медленно повернувшись, я повторил.

– Но-вос-ти.

– И что пишут?

– Фигню всякую.

– Так, а зачем читаешь тогда, если фигня?

Открыв уже рот, что бы огрызнуться, я с удивлением замер, а ведь действительно, зачем?

Дед противненько захихикал.

– А хочешь, я тебе историю расскажу, которую ты ни в каком интернете не прочитаешь?

– Сам придумал?

– Не, парень, такое фиг придумаешь, уж поверь мне.

– Ну, давай, жги, – я понимал, что начал откровенно хамить старику, хотя он ничего плохого вроде и не делал. Сидит один в четырех стенах, и поговорить наверняка не с кем, да еще и глухой к тому же. Телевизор нормально и то не посмотришь, не говоря уже о радио.

Решив, что был не прав, я убрал телефон, сел по удобней и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что готов внимательно слушать. Все равно Олька вот-вот выйдет, и мы свинтим от сюда.

Дед, видя мою реакцию, заулыбался, приосанился и дернулся было придвинуться ближе, но я тут же вытянул руку вперед, останавливая его, и сказал:

– Не-не, вот ближе не надо, там сиди.

Мои слова Его ничуть не смутили и он начал говорить.

– Я… как звать то тебя?

– Макс.

 

– Я, Максимка, – на этих словах я поморщился, но промолчал, – прожил долгую жизнь, да и чего греха таить, интересную. Кое о чем жалею, не без того, многое бы сейчас  сделал по-другому, а кое-что я бы предпочел и вовсе забыть. Ты, я вижу, парень молодой, грамотный, интернетам всяким обучен и тебя трудно будет чем-то удивить, но я, все же, попробую. Я расскажу тебе один случай из тех, которые я бы хотел забыть. Мне до сих пор иногда кошмары сняться о тех событиях, но тебе, я думаю, должно быть интересно.

Дело было в далеких шестидесятых. В стране, в которой женщины мечтали о семье, а не о карьере. Мужчины гордились тем, что работают сварщиками на заводе, а дети мечтали о звездах, а не о дополнительном уровне в покемонах.

Отслужив срочником, я остался в армии. Мне нравилась служивая жизнь. Есть приказ – выполняй. Все просто и понятно. Семьей я тогда еще не обзавелся, потому что ждал распределения, скорее всего, черти куда. Страна то у нас большая и везде служивые нужны.

Проблем не предвиделось, тайги я не боялся. Но совершенно неожиданно, перед распределением меня начали мурыжить гэбисты и эсбэшники. Что они только не спрашивали. Замучили просто. Всех родственников до пятого колена вспомнили. Заставили подписать кучу бумаг о не разглашении и государственной тайне.

Поэтому я не очень удивился, когда узнал, что меня отправляют, куда-то, в Подмосковье. На режимный объект в усиление.

Меня и еще двух летюх, встретили на вокзале и от туда еще пять часов на машине.

Объектом оказалась закрытая психиатрическая лечебница, но какая-то странная. Это сразу бросалось в глаза.

Располагалась она в лесу. Вела к ней одна дорога. На дороге мы проехали через три блокпоста, несколько раз вдалеке, я видел патрули с собаками.

Вся территория была обнесена пятиметровым железобетонным забором. Плюс около метра колючей проволоки сверху.

На территории лечебницы располагалось три здания. Сама лечебница, общежитие для персонала и хозблок. Главным там был служивый в звании аж полковника. Подчинялись мы непосредственно ему. Все остальные гражданские.

После вводного инструктажа, выдачи оружия и получения приказа стрелять на поражение в случае возникновения любой опасности несанкционированного нарушения периметра лечебницы, сердце у меня заныло. Уж лучше бы на север к белым медведям, чем с такими приказами.

По инструкции, между работающими с пациентом санитарами и одним из нас всегда должна быть открытая дверь. Если санитары не справляются и пациент пересекает порог двери – мы должны стрелять на поражение, в любом случае. Потери среди медицинского персонала в этом случае рассматривались как нежелательные, но приемлемые.

Двери в палаты санитары имели права открывать только в присутствии минимум двух врачей и нас. Перед открытием двери, наше оружие должно быть готово к применению, заряжено  и снято с предохранителя. Приближаться к пациентам, заходить в палаты, в процедурные и операционные во время дежурств нам категорически запрещалось. Подобные действия будут рассматриваться как гос. измена…

 

– О! Витёк! Стой! – дедок резко подорвался и заковылял к остановившемуся возле машины мужчине, – Вить, угости старого сигареткой…

Я сидел и немного пришибленно наблюдал за тем, как старичок, засунув сигарету за ухо, переминался с ноги на ногу перед мужиком, выпрашивал вторую. Заинтриговал дед. Это кого ж там лечили в этой лечебнице, что вооруженную охрану к ним приставили. Врет, наверно, хотя как то складно врет…

Старичок плюхнулся на скамейку, достал спички и с удовольствием закурил.

– А если псих тебя прибьет и заберет твой пистолет, что тогда?

– Автомат…

– Что? – не понял я.

Дед выпустил облачко дыма и, улыбаясь, повторил.

– Автомат, говорю. У нас были не пистолеты, а автоматы. Калаши.

– Да ладно…

– Представь себе. А твой вопрос… В таком случае, дежурный санитар по секции объявляет тревогу, и лечебница автоматически переходит в режим полной самоизоляции, до прибытия спец. отряда.

– А что за спец. отряд такой?

– Хех, я тоже это вопрос задал. На что мне наш полковник ответил:  «Молись Богу, парень, что бы ты никогда этого не узнал». И это, заметь, во времена, когда за упоминания Бога могли исключить из партии. А это черная метка и жирная точка в любой карьере.

Я откинулся на спинку скамейки.

– Ну приехал ты туда, а дальше что? – старичок молчал. Я повернулся и посмотрел на него. Дед блаженно курил, запрокинув голову и пялясь в небо. Сообразив, что он не слышит, легонько толкнул и повторил вопрос.

– А, дальше. Дальше пошла служба.

 

Ели мы до отвала, кормили как на убой. Причем нередко деликатесами. За два месяца четыре раза были бутерброды с красной икрой. Представляешь? Шоколад, сгущенка, чай, фрукты – все было. Про мясо и рыбу я вообще молчу. Спали вволю, даже папироски нам выдавали регулярно. Обстирывала нас прачечная. Дежурили по 8 часов. Вообще не утруждаясь. Никто нас не дергал, раз в сутки построение, никакого плаца, так еще и зарплату начисляли космическую для тех времен – одним словом солдатский рай.

В девять часов утра ежедневно приезжал бронированный грузовик с сопровождением. Мы его осматривали при въезде и при выезде. Сопровождение на территорию не заезжало.

Грузовик привозил продукты, всякие хозяйственные вещи, пару раз новых пациентов и иногда увозил тела…

 

– Тела? – я аж дернулся от этих слов, хотя чего-то подобного уже ожидал, судя по антуражу.

– Да тела, трупы. А чего ты удивляешься? Это ж лечебница была, а люди иногда умирают.

 

В общем, два месяца я нарадоваться не мог такому распределению. Но потом случилось сразу два события, которые кардинально все изменили.

Во-первых, где-то в начале декабря к нам в лечебницу привезли ее.

Я очень хорошо помню, как это было. Машина в тот раз пришла ночью, вернее поздно вечером, а не утром, как обычно. Шел снег. Большими такими хлопьями. Тишина была полная. Красота и спокойствие вокруг. Накануне наш командир пообещал выдать своим бойцам вино на новый год и организовать праздничный стол для свободных от дежурств сотрудников. Настроение было отличное…

 

– О, Максик, привет! – запищал домофон и из подъезда выпорхнула Олька, – Ну что, поехали?

Привстав, я приобнял девушку за талию и поцеловал.

– Чуть позже, подожди, присядь пока, – я вернулся на скамейку, потянув ее за руку и усаживая рядом.

– В смысле, подожди? Нас же Лена ждет, – Олька недоуменно нахмурилась, из-за чего ее лицо приобрело чертовски милое выражение.

– Мы все успеем, не переживай, – и повернувшись к старичку добавил, – Ну, и что там дальше? Кого к вам привезли?

 

Дедок с снисходительной улыбкой взирал на наше общение, потом заговорщицки мне подмигнул, оттопырив большой палец вверх, так, что бы девушка не увидела. Олька, недовольно бурчала о том, что если мы не успеем, я буду сам виноват. И мне придется покупать путевки за полную стоимость, потому что все уже собрано и ждать следующей «горящей» путевки она не намерена. После этого откинулась на спинку и зарылась в телефон.

Старичок немного поерзал на скамейки, устраиваясь поудобней, и продолжил:

– Грузовик вышли встречать два врача и четыре санитара, как положено. Я осмотрел его снаружи и кивнул водителю. Тот вылез из кабины, передал одному из врачей опечатанный сургучом большой рыжий конверт и, получив от врача роспись в бланке, вернулся обратно. На конверте красовался штамп «Совершенно секретно». Врач сломал печать и заглянул внутрь конверта.

В конверте оказалась пачка каких-то бумаг и ключ от дверей грузовика.

Я вскинул автомат, загнал патрон в патронник и снял с предохранителя.

Санитары выстроились «коробочкой» перед дверями и врач, достав из конверта ключ, открыл фургон…

 

– Это что, он какой-то фильм рассказывает? – зашептала мне в ухо Олька.

– Нет, говорит история реальная из жизни, – тихо ответил я.

– А кто в фургоне?

– Да от куда ж я знаю? – зашипел я, – Помолчи, пожалуйста. Интересно же…

– Пф… подумаешь, – Девушка вновь откинулась на спинку, быстро листая телефон и, усилено делая вид, что обиделась, при этом навострив ушки и стараясь не пропустить, ни слова из рассказа старика.

 

– Внутри, прикрученная к полу, – продолжил тот, – стояла медицинская каталка. На ней, в смирительной рубашке из грубой желтоватой ткани, лежало тело. К каталке оно было привязано множеством широких, толстых кожаных ремней. Лица я не видел, но судя по аккуратным босым ступням, это была женщина.

Один из санитаров забрался внутрь, при этом грузовик заметно присел, и настороженно, мелкими шажками двинулся вперед. Остальные стояли молча, напряженные как взведенные пружины, и внимательно следили за происходящим.

Санитар согнувшись, прошел к изголовью, по пути проверяя и дергая каждый ремень. Дойдя, склонился над телом.

Что-то спросил, тронул за плечо, опять спросил, развернулся и, чуть отойдя в сторону, кивнул врачу.

Врач тут же забрался внутрь. Проведя беглый осмотр и стараясь не задерживаться внутри ни секундой больше, выбрался обратно.

Внутрь тут же забрался второй санитар, и они уже вдвоем начали отпускать и снимать ремни. Один, второй, третий…

Я крепче сжал автомат. Врач стиснул большой стеклянный шприц с мутноватым белым веществом, который он держал в руке наготове.

Мне категорически не нравилось все происходящие. Ощущение того, что снимая эти ремни, парни совершают большую ошибку, было очень сильным и просто жгло мне мозг. Хотелось закричать им, что бы они этого не делали, оттолкнуть всех от машины и захлопнуть двери фургона, но я кое-как сдержался. Все-таки в армии умеют приучать к дисциплине…

 

Макс почувствовал ладошку Ольги у себя на руке и ее горячее дыхание на своей шее. Она прижалась к нему всем телом и ловила каждое сказанное старичком слово…

 

– Отвязав все ремни, – продолжил тот, – санитары взяли тело и легко опустили его на ноги прямо в снег. Двое других, тут же приняли, крепко схватив под руки. Один из врачей шумно выдохнул.

Это была молодая женщина.

– Я, Максимка, не знаю, как тебе ее описать, что бы ты понял. Никогда в жизни, ни до, ни после, я не встречал женщины, подобной ей. А женщин в моей жизни было много, ты уж поверь старому. Жалость и любопытство – те еще афродизиаки, – и старичок весело захихикал.

На первый взгляд, не было в ней ничего особенного. Правильные черты лица, коротко остриженные блестящие черные волосы. Фигуры под смирительной рубашкой особо было не разглядеть, но в том, что она идеальная, как-то даже сомнений не возникало. Вроде бы обычная молодая женщина, у нас таких много. Но вот было в ней что-то еще. Что-то неосязаемое, непонятное, необыкновенное. Я много потом думал на эту тему, пытаясь разгадать загадку, но так ничего для себя и не решил.

То ли дело было в исходящей от нее угрозе. Это чувствовали все. Угроза как волны растекалась от нее во все стороны и ощущалась буквально кожей. То ли дело было в ее осанке и движениях. Они были настолько плавные и величественные, что казалось перед нами стоит самая настоящая королева. Опасная, непредсказуемая, величественная. Хотя нет, не королева, скорее принцесса. Да, так, пожалуй, будет правильно. Принцесса. А, может быть, дело было в ее взгляде. Не знаю. Когда ее вытащили из фургона, она внимательно осмотрела всех нас и все вокруг. Но смотрела как бы сквозь нас или за нас, я затрудняюсь точнее объяснить. Как будто мы были в одном мире, а она в другом.

В тот момент мне показалось, что кожа ее немного светиться, но потом я решил, что дело было в лунном свете и падающем с небес снеге. Ведь люди не светятся, так ведь?

В общем, Максимка, я в нее влюбился. Влюбился мгновенно и безвозвратно, совершенно потеряв голову.

Я говорил, что из одежды на ней была только смирительная рубаха? Больше ничего. Обуви тоже не было. И когда до меня дошло, что она стоит босыми ногами в снегу и ей наверняка холодно, я, отбросив оружие в сторону плюхнулся на землю и начал стягивать с себя валенки, крича на всех что они нелюди, и так нельзя.

Санитары и врачи настолько обалдели от моего выкидона, что позволили мне подскочить к женщины, и одеть ей на ноги свои валенки. Выпрямившись, я уже начал было скидывать свой тулупчик, что бы накинуть ей на плечи, но тут ее взгляд поднялся и остановился на мне. И она меня увидела. Я готов поклясться чем угодно, но в тот момент она по-настоящему меня увидела. Посмотрела мне прямо в глаза. Не сквозь меня, на за меня, а именно в глаза, прям в душу заглянула. Стыдно признаться, но когда уголок ее губ слегка приподнялся, в почти невидимой улыбке – я поплыл, став в тот момент самым счастливым идиотом на свете.

Сердце мое остановилось, и я перестал дышать, боясь шелохнуться и нарушить это волшебство. Это продолжалось всего лишь мгновенье, а потом улыбка пропала, и ее глаза заполнила печаль вперемешку с жалостью. Она смотрела на меня, и ей было грустно. Внутри меня все сжалось в комок. Я был в отчаянии, от того, что это из-за меня ее прекрасное лицо тронула печаль. Затем женщина медленно прикрыла глаза. Я услышал сильнейший звон в ушах и начал падать. Заваливаясь на бок, я мельком успел заметить ее взгляд, вновь устремился в одни ей ведомые дали.

Наш полковник был боевым офицером, прошедшим всю войну до самого Берлина и рука у него была тяжелая. От его неожиданного удара я рухнул как подкошенный. Я вообще не понял, от куда он тут взялся. Шапка слетела с моей головы и покатилась по снегу.

События вокруг ускорились. Женщину быстро увели в здание, а полковник, дождавшись, пока я встану, врезал мне еще раз. Хорошо так врезал, от души. После этого сказал, что бы я следовал за ним. Подобрав автомат, шапку и тулупчик, я в портянках побрел за ним следом. До меня начало доходить, что я натворил, и перспективы дальнейшего меня совсем не радовали.

В ту ночь я узнал о себе, такое, что никогда не решусь повторить при Олечке, – и дед хитро подмигнул девчонке. Над ухом Макса раздалось смущенное хихиканье.

– Но он был прав. Во всем. Мое поведение было недопустимо и могло привести к трагедии. Сидя в его кабинете и слушая его резкие и жестокие слова, втянув голову в плечи, я пытался понять, что же на меня нашло. Я прокручивал в голове произошедшие события и раз за разом испытывал все те же эмоции: гнев, счастье, отчаяние, недоумение. Уже не такие яркие, но все же. И знаете, что самое странное? Я был абсолютно уверен, что будь у меня такая возможность, я бы ничего не стал менять, все сделал бы также. Только  спросил бы у нее, чем я ее так огорчил.

 

Старичок тяжело вздохнул и достал из-за уха сигаретку.

– Но, это же не вся история? – засуетилась Оля, – есть же продолжение? Максик, ведь есть?

Я механически пожал плечами и вопросительно взглянул на старичка.

– Есть, есть, – отмахнулся тот, – Милая, дай только дух старому перевести. Мне, знаешь ли, не очень легко те события вспоминать, – и он прикурил.

– А ты мне потом расскажешь все, что было перед этим, – зашептала Ольга на ухо Максиму, – только все-все и очень подробно, расскажешь, да?

– Зай, конечно расскажу, но там особо и рассказывать нечего. Ты пришла на самое интересное.

– Нет! Я хочу все, со всеми подробностями!

– Хорошо, – я обреченно вздохнул, – со всеми подробностями.

– Обещаешь?

– Да.

Мы посидели так некоторое время, думая каждый о своем, пока старичок не спросил:

– Так, о чем это я?

– Вы говорили, что случилось два события, которые все изменили. А что было вторым?

– Вторым? А, ну да. Тут все просто. Я начал глохнуть.

 

Проснувшись на следующий день утром, я почувствовал сильнейший шум в ушах. Я все еще слышал, но звук голосов был как из бочки. Я здорово струхнул, но толком испугаться  мне не дали. Полковник снова требовал меня к себя.

На улице было еще темно. Снега за ночь навалило изрядно. Подходя к зданию лечебницы, я уныло размышлял о том, что поспать мне до вечернего дежурства уже не удастся. Вручат лопату и заставят его чистить. Хотя, если быть честным, после вчерашнего происшествия, я сильно сомневался, что, то дежурство не было последним.

Но полковник меня удивил. За ночь он поостыл и говорил со мной почти нормально. Он рассказал мне немного о вчерашней пациентке и вручил ту самую папку, из опечатанного конверта, который передал водитель.

У женщины был диагноз маниакальная шизофрения. Ее личность была расколота на две части. Самым удивительным было то, что пробуждались эти личности строго по часам, как будильник, а не спонтанно или под воздействием внешних факторов.

Одна личность, была спокойная, другая буйная. Вчера я видел именно спокойную. Собственно, именно поэтому ее и привезли поздно вечером. С буйной просто никто не хотел связываться. Слишком опасно. И судя по тому, что было написано в ее деле – не безосновательно. Там был какой страх и ужас сплошной. Я, как ты понимаешь, не поверил во все это. Просто не смог соотнести все уведенное с тем, что узнал. Теоретически я понимал, что полковник врать не будет, но ничего с собой поделать не мог. Не верил и все тут, хоть ты тресни.

Мой командир не просто так занимал свою должность и вызвал к себе, тоже не ради забавы. Прекрасно понимая, что твориться в моей душе, он в очередной раз взглянул на часы, забрал папку и сказав лишь: «Пошли», вышел из кабинета.

Мы стояли перед тяжелой дубовой дверью с массивным замком и стальным засовом. Справа от двери на стене черной краской под трафарет была выведена крупная цифра 18. Рядом с нами стояла дежурная бригада.

Один из врачей посмотрел на часы и сказал вслух: «Пятнадцать минут». Полковник проверил по своим, утвердительно кивнул и ответил: «Открывайте».

Лязгнул затвор автомата. Я непроизвольно вздрогнул, автоматически делая пару шагов в сторону, выходя из зоны обстрела. Полковник покосился на меня и одобрительно хмыкнув, сделал шаг в том же направлении.

Санитар зазвенел связкой ключей. По пустым коридорам лечебницы эхом пронесся гулкий стук проворачиваемого  замка. Один второй, третий. Затем, положив руку на засов, он замер и обернулся, окинув нас всех тяжелым взглядом. Я тоже огляделся.

Трое санитаров, стоявших чуть ссутулившись, широко расставив ноги с разведенными в стороны руками, готовы к броску. Мой сменщик, судорожно вцепившийся в свой калаш, облизнул пересохшие губы. Молодой врач в очках с круглой оправой и с огромным стеклянным шприцем в руке, переминался с ноги на ногу и бегал глазами с главврача на полковника и обратно. Главврач нервно теребил свою аккуратную, седую бородку, не спуская прищуренных глаз с двери. И только полковник был совершенно спокоен. Стоял как скала с заведенными за спину руками и спокойно ждал.

Санитар, отвернулся, вздохнул и одним сильным рывком сдвинул засов. В открывшуюся дверь тут же метнулись все четверо. Через несколько секунду из палаты донеслось: «Можно» и туда зашли врачи.

Женщина совершенно спокойно стояла посреди палаты, в какой-то странной позе. Глаза  закрыты. Руки ее двигались. Я не сразу сообразил, что она делает. Она играла на скрипке, только скрипки у нее, само собой, не было. Прекрасное, умиротворенной лицо и нечеловеческая пластика молодого женского тела в бесформенном больничном халате, двигающегося в след за движением руки, четыре мордоворота, два из которых держали ее за руки и нервный врач, вкалывающий женщине ну просто невероятную дозу транквилизатора – вот, что я увидел.

Я находился тут уже не первый месяц и много раз видел, как и сколько они вкалывают пациентам. Понятное дело, препараты все разные и дозировки разные. Но никогда и никому они столько не кололи как ей. По крайней мере, я такого не видел.

Женщина, как будто, закончив играть и совершенно не обращая внимания на то, что с ней делают, открыла глаза и посмотрела на меня, точно так же, как вчера вечером! Глаза ее были печальны, но ее губы тронула едва заметная улыбка, когда наши взгляды встретились. Все внутри меня замерло от счастья.

А санитары, тем временем, сняли с женщины халат и бесцеремонно начали напяливать на нее смирительную рубашку, поднимая ей руки и двигая ее как бездушную куклу так, что бы было удобней одевать. А она просто стояла, не реагирую ни на что и смотрела на меня.

Во мне начала закипать ярость. Волна всепоглощающего гнева от того, как ей заводят руки и завязывают рукава смирительной рубашке на спине, просто накрыла меня с головой. Неизвестно, что бы было дальше, но тут мне на плечо легла тяжелая рука полковника. Я резко обернулся, намереваясь сбросить руку и ринуться в драку, но меня остановило его спокойствие и какое-то, отеческое что ли, выражение лица. Он смотрел на меня как на непутевого, но любимого сына, совершившего очередную глупость. «Давай не будем мешать людям, делать их работу», – сказал он и отвел меня вглубь коридора.

Из меня как будто выдернули некий стержень. Вся моя ярость и гнев куда-то улетучились. Я стоял рядом с ним, не видя, что происходит в палате, но отчетливо слыша звук затягиваемых кожаных ремней на вмурованной в пол больничной кровати.

Через минуту, из палаты все вышли, дверь закрылась, главврач перекинулся с полковником парой фраз и все ушли, оставив нас с полковником одних. Я дернулся было тоже уходить, но слова полковника и сталь в его голосе – остановили меня:

«Не спеши, боец».

Он вновь глянул на часы и добавил: «Уже скоро».

Я понял, что он хочет мне показать, но желания смотреть на это у меня не было никакого. Более того, я готов был на что угодно, что бы этого не видеть. Я испытал чувство, похожее на панику и еле удержался, что бы ни бросить прочь, сломя голову.

Прошла пара минут. Я обреченно сопел, постоянно оглядываясь на стальную дверь в конце коридора, ведущую прочь от сюда, а полковник спокойно ждал.

И тут это началось. Я не сразу понял, что звук доноситься из палаты.

Мне казалось, что я нахожусь совершенно один, беззащитный, без оружия, голый в холодном смрадном и уродливом лесу, а меня медленно окружает легион адских тварей. Они ползут, скребут когтями, трутся чешуей, капают слюной и все, все поголовно подвывают, приходя в неистовый экстаз от того, что вот-вот доберутся до меня.

Полковник шагнул к двери и открыл смотровое окно. Звук тут же стал четче и приблизился ко мне вплотную.

Все мое тело покрыли мурашки, и волосы встали дыбом. Я до сих пор, благодарю Бога, за то, что он не дал мне оконфузиться в тот момент, а это было близко, очень близко.

«Подойди», – сказал полковник, поманив меня рукой. Лицо его было похоже на восковую маску. Бледное, отстраненное, неподвижное. Только глаза были живыми.

Я, практически находясь на грани обморока, истерично замотал головой, вжавшись в стену так, что, казалось, оставил на ней вмятины.

«- Старший лейтенант, ко мне! Быстро! Шагом марш!» – полковник рявкнул так, что на какое-то мгновенье, перекрыл своим голосом этот нечеловеческий вой, но мне этого хватило. Подчиняясь выработанному за годы службы рефлексу, я вытянулся в струнку и строевым шагом подошел к двери.

«Смотри…» – сказал он, и подтолкнул меня к окну, «…внимательно смотри».

И я посмотрел.

Максим, я не смогу тебе рассказать, что я там увидел. Не обучен я таким словам. Все слова, что я знаю – не подходят, а других у меня нет. Одно могу сказать: вторая личность этой бедной женщины была чудовищной. У нее не выросли рога, или лишняя пара рук или еще что в таком роде. Нет, ничего такого не было, но в тоже время она настолько изменилась, что узнать в ней ту женщину, которую я видел и в которую так опрометчиво влюбился, было невозможно. Да что там женщину, я не уверен, что в ней в тот момент было хоть что-то человеческое. А эти глаза, этот взгляд … ох…

 

Старичок замолчал, уставившись на свои ноги.

Я почувствовал, как зачесалась правая рука и дернулся было почесать, но с удивлением наткнулся на чьи-то ладошки, капканом вцепившиеся в мою руку. Недоуменно опустил взгляд и увидел, как тонкие пальчики Ольки впились в мою руку. Посмотрев на девушку, я немного испугался. Такого бледного и неподвижного лица я никогда у нее не видел. Прикоснувшись рукой к ее лицу, я заглянул ей в глаза и спросил:

– Зай, ты чего? Милая, посмотри на меня! Ты в порядке? – ее взгляд сфокусировался на мне и она судорожно выдохнула. До меня только сейчас дошло, что она сидела не дыша.

– Ну, знаешь, в одном месте я видел такие истории! Мы уходим, – и я дернулся было вставать, но неожиданно резкий голос Оли, заставил меня замереть:

– Нет! – но тут же смутившись, девушка прильнула ко мне и зашептала.

– Нет, Макс, пожалуйста, я в порядке. Просто… просто, он так рассказывает, что я почти была там, вместе с этим солдатиком.

– Старшим лейтенантом, – автоматически поправил я.

– Что? А ну, да… Да какая разница! – тут же отмахнулась Ольга.

– Дедушка, а что было дальше? – обратилась она уже к старичку.

– Он глухой и не слышит тебя, ему надо видеть, как ты говоришь, что бы понять. Кстати, ты делаешь мне больно.

Девушка не сразу поняла, о чем я говорю, но секунду спустя разжала руки, от чего я тут же поморщился. На руке у меня остались глубокие следы девичьих ноготочков.

– Ой, Максик, прости, я не хотела! Прости, прости, прости, я случайно!

– Да все в порядке, не заморачивайся, – сказал я, потирая руку, а потом слегка коснулся плеча старичка и когда он поднял на меня голову, спросил:

– Это еще не конец истории?

Тот вымученно вздохнул и ответил:

– Нет, не конец. Но вы точно хотите услышать окончание этой истории?

Мы с Олькой переглянулись и утвердительно закивали как болванчики. От этой синхронности оба не удержались и прыснули от смеха.

Старичок одобрительно улыбнулся нам и продолжил рассказ:

 

– Весь оставшийся день я чистил снег. И знаете, что я вам скажу? Трудотерапия – это лучшее средство от многих недугов. К себе в комнату я вечером еле приполз и спал как убитый.

А утром осознал, что полностью оглох. Вот так, за два дня, ни с того ни с сего, я потерял слух. Правда, сначала подумал, что это полковник мне уши отбил своими кулачищами, но наш врач, после осмотра опроверг все мои подозрения, заявив, что не видит никаких органических поражений и толком не понимает, в чем проблема. Скорее всего, инфекция, хотя воспаления нет.

После этого он переговорил с полковником и тот заявил, что комиссует меня по состоянию здоровья. Мол, в нормальную клинику мне надо. Молодой еще, что бы глухим ходить, обследовать уши нужно по нормальному. Вот после Нового Года и отправит меня в Московский военный госпиталь.

Я особо не упирался, потому что сам струхнул не на шутку, но и в восторге тоже не был. В общем, противоречивые чувства меня одолевали. Но, поразмыслив, решил, что так будет лучше.

От дежурств в лечебнице меня освободили, и я стал постоянно охранять территорию, осматривать грузовик, помогать в хоз. блоке и чистить снег. За что я был не в претензии. До Нового Года оставалась неделя. Потом вино и застолье, обещанное полковником, ну а потом в столицу. Я там ни разу не был, и мысль об этой поездке меня радовала.

Пациентку из палаты №18 я с того дня больше не видел и не слышал. Но забыть ее не мог. Моя душа, загнанной ланью, металась между двумя ее ликами. И я сам толком не знаю, чего во мне было больше: нежности или ужаса…

И все-таки, нормально дослужить свой срок мне не удалось. Не знаю, чья это была идея: то-ли главврача осенило, то-ли высокое начальство так решило, но это уже и не важно.

За четыре дня до нового года ей решили дать скрипку.

Женщина ее не просила и не требовала. Она вообще не разговаривала. Но каждый день, рано утром, когда к ней приходила бригада, она играла на скрипке, которой у нее не было. Вот кого-то любопытство и одолело. Мол, а давайте дадим ей скрипку и посмотрим, что будет! Других объяснений этой затеи у меня нет.

Когда приехал очередной грузовик, я с восторгом обнаружил в нем ящик отличного красного вина, огромное количество еды на праздничный стол и… футляр со скрипкой. Меня, как бы никто не посвящал в планы лечебницы, но не догадаться, для кого скрипка, было трудно.

Подготовка к этому мероприятию в плане безопасности была серьезная, но не только.

Не сговариваясь, все, почему то решили, что женщина прекрасно играет. И, как то так, само собой получилось, что этот эксперимент ждала уже вся база, относясь к нему не иначе, как к новогоднему концерту. Гадали, спорили и с любопытством ждали.

Кто она такая, к тому моменту знали все уже. Причем знали об обеих ее личностях. Что не говори, а в небольшом коллективе секретов не бывает. И обо мне уже все знали, не давая прохода своими шуточками про влюбленного в шизофреничку «Ромео». Я скрипел зубами, но сделать ничего не мог. Меня спасало только то, что я их не слышал, читать по губам я тогда еще не умел, а от ухмыляющихся физиономий всегда можно и отвернуться.

Наивных и дураков среди персонала не было. Все были специалистами высочайшего уровня в своих областях. И расписание смены личностей женщины из 18 палаты, по которому Куранты можно было сверять, превращали предстоящий эксперимент в некое, вполне безопасное, светское мероприятие.

А этот контраст между неземной утонченностью и первородным, ничем не замутненным яростным безумие стал вишенкой на торте и только подогревал всеобщее любопытство и интерес.

Полковнику всю плешь проели этим событием и, в конце концов, он сдался, скрипя сердцем заявив, что послушать смогут все желающие. Только за дверью и на безопасном расстоянии.

«Концерт» решили проводить в административной части лечебницы, в небольшом зале с высокими потолками и огромными витражными и окнами во всю стену. Там ежедневно проходили планерки и изредка совещания.

Осознав тот факт, что задуманное каким-то умником мероприятия все равно состоится, в независимости от моего мнения на это счет, у меня в голове появилась одна совершенно безумная идея. Я решил, что после окончания концерта, я подарю женщине цветы. Ну, знаете, как обычно бывает: артист заканчивает выступление, кланяется, раздаются аплодисменты, и кто-то обязательно дарит артисту цветы. Понятное дело, что у нас ситуация совершенно иная, и после этого меня со света сживут своими шуточками, шутники разные, но мне было плевать. Я твердо решил это сделать. Тем более, после нового года я все равно уеду от сюда.

Решить то решил, но вот с реализацией была та еще проблема. Это сейчас вон, в любое время дня и ночи пошел и купил цветы, а тогда такого не было, да еще посреди леса.

Моя надежда была только на водителя грузовика – единственная связь с внешним миром. И тут мне несказанно повезло.

Водитель был отличный усатый мужик лет сорока. К моей просьбе он отнесся очень настороженно и наотрез отказался, что-либо мне привозить. Мол, иди к шефу, пусть он включит твою просьбу в лист снабжения, а водитель привезет все, что ему загрузят. По-другому никак. И тогда мне пришлось рассказать ему все о своих чувствах к одной особенной молодой женщине. Понятное дело, я не сказал, к кому именно. Говорить мне было трудно, потому что я себя не слышал, но кое-как смог объяснить.

После этого, мужик рассмеялся, хлопнул меня по плечу и сказал, что поможет.

На следующий день он привез мне чудной белый цветок в стеклянной бутылке из-под молока. Сказал, что особенному человеку и цветы нужно дарить особенные. Я очень скептически смотрел на это растение, но мужик сказал, что бы я ни сомневался. Этот цветок ей точно понравится. У него жена в ботаническом саду при институте работала. Мужик рассказал ей мою историю и женщина, расчувствовавшись, пошла на должностное преступление, срезав одну из очень редких белоснежных лилий. Этот цветок вроде как нигде не купишь и очень немногие женщины могли похвастаться тем, что им такой дарили когда-нибудь. Ну ладно, раз говорят, что понравится – значит понравиться. Как по мне он был странный, но довольно симпатичный.

Я от всего сердца поблагодарил водителя, и он, пожелав мне удачи, уехал.

Был поздний вечер. В этот вечер мы дежурили все втроем. Правда, оружия при нас не было, полковник запретил. Да оно и понятно, при таком скоплении людей, а собрались абсолютно все, кто находился на базе, от применения автоматов, в случае чрезвычайной ситуации, вреда будет много больше, чем пользы.

Пациента №18, поздно вечером, как и положено, ввели в зал четверо санитаров и два врача. В самом зале находился руководящий состав и мы. Остальные столпились на входе, перед распахнутыми настежь двустворчатыми деревянными дверями.

Женщина была спокойна. Она стояла посреди зала в окружении санитаров. Из одежды на ней был больничный халат и мягкие тапочки. Ее взгляд блуждал в иных мирах, ничего не видя вокруг.

Сердце мое бешено колотилось. Меня вновь накрыло с головой волной совсем неуместных чувств. Я был зол на себя за это, на полковника, за то, что он позволил все это организовать, на женщину, за то, что она появилась в моей жизни и на главврача, который, щелкнув замками на футляре, взял инструмент, подошел к пациентке и протянул ей скрипку и смычок.

Она недоуменно уставилась на них, а затем неуверенно взяла инструмент в руки. Врач тут же отошел назад, а санитары напряглись. Но ничего плохого не случилось.

Женщина некоторое время постояла так, а затем положила скрипку себе на плечо и подняла правую руку со смычком, но неожиданно остановилась. Все вокруг в недоумении ждали.

С нечеловеческой грацией, отведя руку со скрипкой в сторону, пациентка опустила голову и взглянула на свои ноги, в тапочках. Практически неуловимо нахмурилась и ее ноги тут же выскользнули из них. Сделав шаг в сторону от тапочек, женщина на миг замерла, закрыла глаза и  начала играть.

Я, открыв рот в изумлении, смотрел на нее и не мог оторвать взгляд. Она была необыкновенна. Конечно, я не слышал, как она играет, но я видел плавные движения руки, прекрасное, умиротворенное лицо и волшебную пластику ее тела, под уродливым халатом, которое двигалось вслед за музыкой. Я полез за пазуху и бережно достав лилию, спрятал в руке за спину.

Видимо, то, что она играла, тоже было прекрасно, потому что напряженные лица медицинских светил начали разглаживаться и на них стали проступать блаженные улыбки.

В зал, вопреки строгому приказу полковника, начал заходить персонал, так же улыбаясь и щурясь от удовольствия. Они шли в такт музыки. Кто-то, покачивая головой в ритм, кто-то, плавно водя рукой, словно дирижер перед оркестром.

Медленные движения женщины стали чуть быстрее и вот из-за стола, начали подниматься врачи, а за ними и сам полковник. На его всегда спокойном и неподвижном лице играла мечтательная улыбка. Люди постепенно подходили к женщине, кружась, танцуя и радостно смеясь.

Из глаз пациентки №18 скатилась первая слеза. И это резануло меня словно нож по сердцу. Мгновенно встрепенувшись, я в недоумении огляделся по сторонам. Вокруг царил какой-то сюрреализм. Казалось, все вокруг сошли с ума. Люди кружились, танцевали, хохотали и плакали. Они вели себя очень, очень странно. Но когда мой взгляд остановился на полковнике, который с поварихой на руках, запрокинув голову к потолку хохотал во весь голос, с мокрыми от слез щеками – волосы на голове у меня стали дыбом.

В животном страхе вжавшись в стену, я вновь посмотрел на женщину и сердце мое остановилось.

Ее движения стали быстрыми и рваными. Черты лица стремительно менялись. Они заострились и сделались какими-то резкими, чужими. Глаза женщины были открыты. Она смотрела на танцующих вокруг людей, и в них не было радости. По щекам текли слезы. От скрипки и смычка поднимались белесые струйки дыма.

В какой-то момент, наши взгляды встретились и, узнав меня, ее глаза расширились. На струнах вспыхнул первый язычок пламени.

Это продолжалось всего лишь какой-то миг. Мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах оторвать взгляд, а вокруг, в каком-то адском танце, бесновались потерявший связь с реальностью люди. Люди, которых я знал. Кого-то хорошо, кого-то хуже, но сейчас я не мог узнать, ни одного из них.

И хуже всего, что я чувствовал, как перестаю узнавать ее. Ее лицо, ее движения, поза, осанка – все неуловимо, но кардинально изменилось, остались лишь глаза. Широко раскрытые глаза, из которых катились слезы и которые смотрели мне в душу.

Скрипка уже вся была охвачена пламенем, и вот один язычок огня сорвался со смычка и упал на начищенный до блеска паркетный пол.

Я тогда еще не умел читать по губам и то, что она прошептала мне, было первым, что я смог понять. Она прошептала мне лишь одно слово: «Беги!»

В следующее мгновенье, ее тело дернулось и во вновь открывшихся глазах, той, которую я знал и любил, уже не было. Лицо этого исказил дикий оскал, и оно запрокинуло голову. Я был глух как пробка, но кожей ощутил тот самый вой, который услышал в тот день вместе с полковником возле палаты №18.

Вокруг женщины все уже было охвачено пламенем. Тут и там языки пламени перекидывались на портьеры, халаты, волосы… А люди все кружились, и смеялись, и танцевали.

Рука моя разжалась и цветок, выскользнув из ослабевших пальцев, упал на пол к моим ногам. И тут я дрогнул. Не соображая, что делаю, и абсолютно не осознавая себя – я бросился бежать. Бежал, падал, полз на четвереньках, что-то кричал, выл, вставал, вытирал слезы рукавом и снова бежал. Уже возле парадной, я почувствовал движение воздуха, а потом меня ударило в спину. Мир завертелся как в калейдоскопе, и наступила благословенная темнота…

 

Старичок замолчал.

– Какой ужас, – справа от меня послышался прерывистый Олькин шепот.

– Так… кхм… – во рту у меня пересохло и пришлось прокашляться.

– Так, что там случилось? – хрипловатым голосом повторил я

– А никто не знает, – дедок пожал плечами.

– Я очнулся в госпитали и для меня начался ад.

 

Все мое тело было обожжено. Боль стала моим я, моим разумом и моим миром. Не знаю, как я не чокнулся тогда.

Сначала меня лечили от ожогов, потом от зависимости. Тогда, знаете ли, с медицинским оборудованием и обезболивающими препаратами было не очень, а помогали мне лишь самые лютые из них. Но с того света вытащили, да оно и не мудрено. Лечили меня лучшие из лучших в самых передовых на тот момент клиниках страны.

Мне вручили гос. награду, дали квартиру и пожизненную пенсию. Приставили врача и двух медсестер. Одна из них была такая лапочка… Эх…

А потом началось.

Куда меня только не возили, кто только со мной не говорил, куда только не вызывали. И все повторялось по кругу. Раз за разом, одно и то же, снова и снова. Последний раз, кстати, уже при нынешнем президенте был. И бесконечные бумажки о гос. тайне и неразглашении. То, что произошло на той базе, переполошило всех.

Я тебе больше скажу. За мной начали следить, и до сих пор следят. Да-да, не смейся. Следят постоянно. Все что-то высматривают, вынюхивают и ждут чего-то. Я до сих пор так и не понял, что им от меня всем нужно.

Они знали абсолютно все и обо мне, и о той женщине и обо всем, что происходило на базе, кроме последнего вечера. Мне пришлось рассказать. У меня просто не было выбора. Меня столько раз допрашивали, и делали это такие акулы, что соврать было невозможно. Мне очень не хотелось им рассказывать, о том, что я видел. Казалось, что тем самым я предаю ее. Но выбора не было. Правда, об одном я все же смог умолчать. О том, что она мне прошептала и вы первые на всем белом свете, кому я об этом рассказал. Так то.

Я понимаю, как это звучит. После всего, что со мной случилось, она по-прежнему была мне дорога. И да, несмотря ни на что, я по-прежнему ее любил. Согласен, звучит дико, не логично, безумно – но так было. Кстати, безумным я не был. Меня проверяли. Много раз.

В общем, мурыжили меня основательно. Я сначала не мог понять, в чем дело. Нет, то, что это происшествие было более чем странное – это понятно. До меня не доходила причина переполоха на самой верхушке. Чего они – то так переполошились. Ну, погибли люди при не уточненных обстоятельствах на военном объекте, ну и что? Для них эта цифра не более чем статистическая погрешность по итогам квартала. Ан нет, вон какое пристальное внимание уделили мне и этому происшествию.

Но со временем, фрагменты мозаики начали складываться в моей голове. Мне, естественно, никто ничего не рассказывал, но по задаваемым тебе вопросам, тоже можно многое понять, особенно, если этих вопросов много.

Получалось, что в тот вечер на территории базы произошел большой «бум». Что-то взорвалось в лечебнице. Меня выбросило ударной волной, что, собственно и спасло.

Но, дело в том, что взрываться там было нечему. Ни склада ГСМ, ни боеприпасов, та даже кислородной станции у нас не было. Топили углем. Но, все-таки, что-то взорвалось. Да так, что здание не устояло. Сплошные руины, как после бомбардировки на его месте остались. Выжил только я.

Но самое главное, насколько я понял, было в другом. В то время еще не было всяких генетических экспертиз и другой подобной мути, но черепушки то посчитать каждый дурак может. И вот они одного не досчитались. Все перерыли. Через мелкое сито просеяли все вокруг и вглубь, метров на десять и ничего. По всему выходило, что кроме меня выжил еще кто-то. Но вот кто – этого они не знали…

 

– Так, а чем, вообще, эта лечебница занималась? Кого и от чего там лечили?

– Правильные вопросы ты задаешь, Олечка, правильные, – дедок усмехнулся, подмигнув девушке.

– У меня нет ответа. Я просто не знаю. Есть предположение, но оно скорее из области фантастики и конспиралогии. И очень уж смахивает на бредни выжившего из ума старика. Поэтому озвучивать его я не буду.

Олька от этих слов аж взвилась:

– Как это не будите? Так не честно! Мы сидели тут, слушали, за путевками на море не поехали, из-за вас, а вы рассказывать не будите? Максик! Ну, скажи, что так не честно!

– А я вас не держал, могли уйти в любой момент, а вот про море – это плохо. Что, совсем без вариантов?

– Да нет, бать, все нормально, там. Завтра съездим. Нет, так за полную стоимость купим. Не на много там и дороже, кстати получится.

– Ага, не на много! А в два с половиной раза не хочешь?

– Оль, я сказал, что поедем, значит поедем. Успокойся. Бать, но Ольга права, это не дело. Давай уж до конца свою историю выкладывай. Мы уже поняли, что мужик ты серьезный, и никто тебя сбрендившим считать не будет. Так что давай, рассказывай, что ты там по этому поводу думаешь.

– Хм, ну ладно.

 

– После окончания Великой Отечественной Войны, из Германии вывозили все, что только можно было. Предметы искусства, оружие, техника. Разбирались и вывозились целые предприятия. Причем это делали и мы, и англичане и американцы. Военные трофеи – дело святое. Но помимо материальных благ, к нам в страну уходили целые эшелоны нацистских архивов. И было среди них такое, чему, на мой взгляд, не место не только в нашей стране, а вообще под нашим небом.

В третьем рейхе даже была специализированная структура, под названием Аненербе, которая занималась…эмм… особенными исследованиями. Слышали про такое? Наверняка слышали. Только вот их архивы и по сей день, засекречены, и доступ к ним имеют лишь считанные единицы.

Когда я служил, у нас еще ходили разные слухи об этом, больше похожие на страшилки у костра в пионерском лагере, чем на правду. Но после всего случившегося со мной, я стал немного по-другому к ним относиться.

Не думаю, что на нашей базе проводили некие эксперименты по этим документам. Слишком не серьезно. У нас было мало охраны, куча гражданских, да и в целом вся база больше смахивала на клинику, чем на закрытый научно исследовательский объект. Поэтому нет. Эксперименты у нас не проводили. Вернее проводили, но совсем не те.

Я думаю, что к нам привозили результаты этих экспериментов, так сказать отработанный материал. Людей с уничтоженной психикой. Вряд ли это делалось специально, но…

За эту теорию говорит многое: и то, что у нас работали одни светила, врач врача именитей, и самое передовое оборудование и неограниченное снабжение. Все указывает на то, что врачи в той лечебнице прилагали силы на то, что бы помочь и вылечить тех, кого к ним привозили. Наверняка используя самые передовые методы, да и разрабатывая новые, не без этого. Правда, делали они это молча и не задавая вопросов, хотя понимали, что пациенты у них совсем не простые. Ну да Бог им судья.

Кто эти люди, что с ними делали и через что они прошли – я даже думать боюсь. Но, еще раз повторю, это только мое мнение. Никаких фактов или доказательств этой теории у меня нет, и не было. Поэтому, вероятность того, что так все и было – не велика.

 

Старичок пожал плечами и развел руки в стороны.

– Ну, если ты подписал столько бумаг по неразглашению, почему ты это все нам рассказываешь? Не боишься?

– Неа, плевать я уже хотел на все их бумажки.

– Это почему?

– Я, Максимка, в последнее время начал музыку слышать вот тут, – и он постучал себя пальцем по виску, – Скрипка играет у мня в голове, и чем дальше – тем чаще. Сдается мне, что не успеют меня наказать за разглашение государственной тайны.

Последние слова он произнес, кривляясь и явно кого-то подражая.

Откинувшись на спинку, я задумался. Непонятный дедок, нацисты с третьим рейхом, секретные военные эксперименты, сверхспособности и спецслужбы… Как – то это все… хм… Да он нам голову морочит, этот старикашка!

Я обернулся на, не сводящего с меня пристального взгляда старичка, и уже открыл рот, что бы высказать все, что я о нем думаю, но он расплылся в обезоруживающей улыбке и, подмигнув, сказал:

– Ну, согласись, что история вышла на славу!

Все-таки дед вешал нам лапшу на уши! Шумно выдохнув, я повернулся к Ольке.

– Что? О чем это он? – девушка недоуменно переводила взгляд с меня на деда и обратно, – Он, что, все это выдумал?

Внезапная догадка шокировала ее и, зашипев рассерженной кошкой, она сузила глаза и прошипела:

– Ах ты, гад! А я тебе поверила, переживала за тебя! А ты…

– Милая, я ничего плохого не сделал, – дед вытянул вперед руки и отодвинулся, от греха подальше, продолжая улыбаться.

Девушка продолжала сердито шипеть, а я внимательно посмотрел на деда. В его глазах не было ни злорадства, ни торжества. Он не смеялся над нами и не пытался задеть. Потратил наше время, наврал с три короба – это да. Но история и правда удалась. Я слушал ее на одном дыхании. Да и Олька тоже. И сюжет хорош, и рассказывал дед круто. А, глядя на его улыбающееся морщинистое лицо, я понял, что удовольствие от хорошего рассказа получили мы все.

– Да, бать, согласен, история вышла на славу, – и уже улыбаясь во все свои 32, я протянул деду руку для рукопожатия.

Старик весь расцвел и, придвинувшись ближе, с надеждой спросил:

– А заслуживает она пачечки сигареток?

Тут я уже не выдержал и расхохотался. Ну и дед, ну и жук.

– Да, заслуживает, – не сомневаясь ни секунды, смеясь, ответил я, вставая со скамейки, – тебе каких?

– Без фильтра! Любых. Беломора все равно уже не выпускают, поэтому любые без фильтра.

– Хорошо.

– Ты что, ему еще и за сигаретами пойдешь? – Олька вскочила вслед за мной и, встав вплотную, снизу вверх, зашипела уже на меня, – он нас развел, как деревенских дурачков, а ты ему…

– Оль, ну перестань. Никто нас не разводил. Он просто рассказал нам интересную историю, которая нам очень понравилась. Ведь тебе же понравилось?

– Мне? Да, но… – девушка смутилась, вмиг растеряв свой боевой запал, – но он же нам врал!

– И что с того? Тебе же было интересно? Было. Да и я с удовольствием послушал. Мы хорошо и интересно провели время. Так что, не ругайся на старика. Он, и правда, ничего плохого, не сделал.

– А путевки? – хватаясь, за последний аргумент выпалила девушка.

– Это я беру на себя, я же сказал.

– Хм, ну ладно. Но я все равно на него злюсь, – и Олька бросила на деда нахмуренный взгляд, но видя его заразительную улыбку, не выдержала и со словами:

– Ой, ну всё! Пошли уж в магазин за его отравой, – потянула меня за собой.

Я двинулся уже следом, но старик меня остановил.

– Стой, вот возьми! – и протянул мне банковскую карту.

– Это лишнее, не надо.

– Нет, я настаиваю, если не возьмешь  – тогда и сигарет ну нужно, – лицо его стало серьезным, и он качнул рукой предлагая взять карту. Я с сомнением посмотрел на Ольгу. Та пожала плечами и отвернулась. Хмыкнув, я взял карту.

– Код 0018, – уже в спину бросил нам дед. Я вздрогнул и замер.

– 18?

– Да, 0018, а что такого?

– Эм… наверно ничего, просто цифра…

– Ааа, ты про это, – дед легкомысленно махнул рукой, вновь усаживаясь, – не обращай внимания. Я уже привык.

– Привык… к чему?

– К цифре 18. Она всю жизнь меня преследует.

Я растерялся.

– Как это?

– Да вот так. Вон, спроси у Олечки, в каком доме мы живем?

Из за моей спины послышалось сдавленное:

– Ой…

Я обернулся.

– Что «ой»?

Олька стояла, приложив пальчики к губам и вытаращив на меня свои и так огромные глазища.

– Так, в каком? – хотя ответ я и так уже понял.

– В восемнадцатом… – пискнула девушка.

Дед закинул ногу за ногу и, довольный произведенным эффектом, продолжил:

– Номер квартиры сказать или сами догадаетесь? Последние цифры паспорта угадаете?

– Да быть такого не может!

– Спорим? – и он в надежде вытянул руку и весь подался вперед.

Я опешил. Складывалось впечатление, что дед спорил часто и с удовольствием.

– Не буду я с тобой спорить.

– Ну, хоть на сто рублей?

– Нет, не буду.

– Ааа, – и он разочарованно махнул рукой.

– Так вы мне сигареток купите или как?

– Да, купим. Пошли, Оль…

Всю дорогу мы молчали, каждый думая о своем. Все-таки старик конкретно нам по ушам проехал. Мы отдали ему пачку сигарет и карту. Он поблагодарил и торопливо засеменил играть в домино, по пути бросив что-то обидное бабулькам на соседней лавочки. Бабушки хором наехали на него в ответ, но деду было все равно. Улыбаясь до ушей, он просто отвернулся, глухой же.

 

На следующий день мы улетели в Крым. Ленка, подруга Ольки, немного на нас побурчала, за то, что мы не приехали вчера, но потом продала две заныканные для нас горящие путевки. Самолет был через три часа. Нас это устраивало, вещи были собранны. Мы мотнулись домой за ними и отправились на море.

Отдохнули отлично. Гостиница хоть и была каким-то сараем, но зато до моря ровно 20 метров. А рядом продуктовый магазин. Не в 10 километрах, а через дорогу. Комфорт минимальный, зато удобство максимальное.

Я на пару дней брал машину напрокат. Смысл платить деньги за какие-то экскурсии, если так удобнее? Проехались вдоль побережья, заглядывая в приглянувшиеся нам места.

На одном стихийном рынке я купил целый пакет домашнего натурального табака. Мне, почему то подумалось, что дед обрадуется такому подгону. А Олька, под это дело купила дорогущий сувенирный набор для самокруток. Там было несколько пачек специальной бумаги, какой-то станок, что бы заворачивать папироски, кусачки и еще фигня какая-то. Все в деревянных коробках – прикольно.

На этот набор она потратила наши последние деньги и пару дней до отъезда, пришлось питаться лапшой быстрого приготовления. Но я ей, ни слова не сказал. Мне самому ее идея понравилась. Хотя, можно было и подешевле что-нибудь найти.

Об истории старика мы разговаривали много. Пару раз даже чуть не поругались из-за нее. Ольга, как ни странно, поверила и от души сочувствовала и симпатизировала тому парню. Я же считал, что дед отменный балабол, и все что он нам чесал, не может быть правдой, просто потому, что такого не бывает. В итоге каждый из нас остался при своем мнении, и мы договорились, что не будем больше пытаться переубедить друг друга.

И как то так само собой получилось, что эту историю ни я, ни Олька никому не рассказывали. Просто не хотелось ею делиться и все. Эта история была нашей.  Нашей и больше ни чьей. Ну и старичка, конечно же. Странно как то – но как есть.

Вернувшись с моря, я отвез Ольгу домой и поехал к себе. Но не успел перешагнуть порог квартиры, как раздался телефонный звонок. Звонила Оля. У нее была истерика. Жесткая. Я не понял ни слова и сразу рванул обратно к ней.

Через полчаса, мне удалось кое-как привести ее в чувство и получить более-менее внятный ответ на вопрос: «Что случилось?»

 

Оказывается, пока мы были на море, этот старичок, умер. Сидел, как обычно на скамейки и зорко высматривал по сторонам, у кого бы стрельнуть очередную сигарету. Потом неожиданно замер на месте, закрыл глаза, и его лицо растянулось в улыбке. Через пару минут он умер. Тихо и незаметно. Случилось это восемнадцатого числа. Всего за несколько дней до нашего возвращения, а похоронили так вообще, только сегодня.

Рассказала ей это мать. Она частенько сидела вместе с другими женщинами во дворе. У них там своя тусовка. Некоторые из бабулек, когда ей это рассказывали, даже высказались на тему: «Да как же так? Был такой вредный и противный старикашка, весь обгоревший (!), наглый хам и вообще не воспитанный старый хрыч, а так умер. Быстро, глубоким стариком, да еще и с улыбкой на лице. Где ж справедливость-то?»

Обгоревший…  Да, он, оказывается, действительно был обгоревший. Все его спина была изуродована ожогами, ноги и даже задница. Об этом всем поведала одна дама, с которой у этого дедка когда-то был скоротечный роман. На этом месте я не удержался и хмыкнул, вот же жук, этот дед. Скоротечный роман у него, видите ли, был.

Ей он сказал, что работал на заводе и там случился пожар. А он людей спасал из горящего здания, на руках пол завода вынес, там и обгорел. Ему даже орден за это вручили, который он не знает куда положил. Но как найдет – обязательно покажет.

Я лишь покачал головой, лишний раз, убеждаясь, что с фантазией у старичка все было в порядке.

Не долго думая, мы поехали на кладбище. Нашли по номеру его могилу, положили небольшой венок, пакет табака и тот самый сувенирный набор для самокруток. Олька плакала, а я только крепче прижимал ее к себе.

Выезжая с парковки, я обратил внимание, как мимо нас проехал огромный черный внедорожник и остановился на нашем месте. Помню, что выруливая на трассу, еще подумал, что не мы одни такие по вечерам на кладбище ездим. Хоть летом и вечереет поздно, но как, то не принято в такое время мертвых навещать.

 

Внедорожник заглушил двигатель. Открылась дверь и из него, легко соскочив с высокой ступени, вышла молодая женщина с копной густых черных волос, воздушном летнем сарафане в крупный горошек и с букетом белых цветов в руке.

Она неторопливо прошла через все кладбище и остановилась возле, совсем свежей могилы с простым деревянным крестом и одним одиноким венком. Рядом с крестом лежал какой-то пакет.

Она долго стояла, не двигаясь и не шевелясь над этой могилой, подобно мраморной статуе великого скульптора. Теплый ветерок развевал подол ее сарафана, слегка лохматил волосы, а она все стояла и смотрела на неприметную табличку с именем и двумя датами. По щекам женщины катились слезы.

Прошло какое-то время, она судорожно вздохнула, и смахнула слезы рукой. Наклонилась над могилой и положила букет на сырую землю, оставив один цветок в руке. Отломила ножку и заколола его себе в волосы. Что-то прошептала одними губами и прикоснулась кончиками пальцев к табличке. Затем развернулась и пошла к своей машине. Кожа ее слегка светилась, хотя, скорее всего, это заходящее солнце так играло на ее коже. Ведь люди не светятся, так ведь?

Кладбищенский сторож, потом долго вспоминал, сомневаясь, было ли это на самом деле, необыкновенную женщину, которая не шла, а казалось, парила поздно вечером по его кладбищу. Ее взгляд блуждал в таких далях, о которых он и помыслить не смел. Женщину в легком сарафане в крупный горошек и с белой лилией в волосах…

***

А в это время, где то глубоко под землей, в спец. архиве министерства обороны, на пухлую, потрепанную и выцветшую папку с простым казенным текстом «Дело о пациент №18», на которой живого места не было от штампов «Совершенно секретно», «Только для служебного пользования», «Уровень доступа А++», «На вечное хранение», «Не подлежит цифровизации», «Только для высшего офицерского состава», опустилась тяжелая рука с зажатым в кулаке, отполированном от долгого использования, деревянным предметом. Когда рука поднялась обратно, на папке остался жирный, черный штамп с текстом: «Закрыто»

***

Мы подобрали музыку к этому рассказу, которая, на наш взгляд, соответствует этой истории.

Don`t copy text!